перейти на головную страницу А.Р. Лурия

Александр Романович Лурия

Этапы пройденного пути
Научная автобиография



   
Александр Романович Лурия
 


Этапы пройденного пути: Научная автобиография

Глава 9. Механизмы мозга

Оглавление

К концу войны наше понимание морфологической — или мозговой — организации высших психических процессов углубилось. Углубление наших знаний шло по двум линиям. Во-первых, мы узнали гораздо больше о структуре тех внутренних, скрытых от наблюдателя, видов деятельности, которые мы именуем «психическими процессами». Во-вторых, существенно возросло наше понимание той роли, которую играют отдельные зоны мозга в выполнении этой деятельности. Давно прошло время, когда считалось, что психические процессы — это результат работы или узколокальных участков мозга, или всей «массы» мозга. Теперь мы подошли к следующему этапу в своей работе— к объяснению нейрофизиологических или нейродинамических механизмов, лежащих в основе работы различных зон мозга, связанных определенными нейропсихологическими синдромами. Такую работу необходимо было сделать, чтобы не остаться на уровне чистого описания. Подобные описания, хотя они и являются ценными, не могут быть конечной целью научного исследования.

Прогресс зависел от продвижения вперед в обеих областях, интересовавших меня всю жизнь. С одной стороны, я должен был перейти от знания структур мозга к более глубокому пониманию нейрофизиологических механизмов, к пониманию функционирования этих структур. С другой стороны, нужно было улучшить психологический анализ самих психических функций, который ни в коей мере не был полным. Для обозначения сочетания этих двух направлений работы — «неврологического» и «психологического» — был найден термин «нейропсихология». Развитие этой области науки потребовало длительного времени и помощи многих моих сотрудников. Мне очень повезло: я получил сильную поддержку группы молодых сотрудников (бывших студентов психологического факультета Московского университета), моих верных друзей и коллег.

Большую помощь в работе, занимавшей меня в последние годы, оказали мне мои сотрудники: Е.Д. Хомская, с которой я провел много исследований и которая стала независимым и одаренным ученым с богатым психологическим опытом и точной экспериментальной техникой; Н.А. Филиппычева со своим выдающимся мастерством в качестве клинического нейропсихолога и нейрофизиолога; А.И. Мещеряков, который помог мне начать эту линию работы, прежде чем он перешел к своим классическим исследованиям слепоглухонемых детей; Л.С. Цветкова, принимавшая большое участие в работе по восстановлению психических функций, и, конечно, О.С. Виноградова, блестящий экспериментатор и высокоодаренный мыслитель, игравший важную роль в моей работе. Из представителей более старшего поколения нам оказывали большую помощь Н.А. Берн-штейн, умерший в 1960 г., который обладал неоценимыми теоретическими познаниями о динамических системах, и Е.Н. Соколов, один из наиболее опытных и одаренных психофизиологов в мире, который принимал непосредственное участие в наших исследованиях памяти и ориентировочной деятельности. Я благодарен и представителям более молодого поколения: Э.Г. Симерницкой, которая помогла нам своими знаниями в области межполушарных связей; Н.К. Киященко, проводившей интересные исследования нарушений памяти, и многим другим моим сотрудникам, которые также оказывали мне неоценимую помощь на каждом этапе нашего пути. Всем этим людям и многим другим, кого я не смог упомянуть за недостатком места, я приношу глубокую благодарность. Они сделали возможным то, что было бы не под силу одному человеку.

В течение последних лет мы сосредоточили внимание на двух основных проблемах, имевших непосредственное отношение к пониманию механизмов, лежащих в основе сложных психических функций. Первой областью исследования была нейрофизиология лобных долей мозга.

В течение 40-х и 50-х гг. в изучении принципов организации мозга имел место значительный прогресс, что создало основу для исследований нейрофизиологических процессов, которые до этого времени мы изучали на более глобальном уровне. Работы Мэгуна, Моруцци, Джаспера, Дональда Линдсли и Уайлдера Пенфилда внесли огромный вклад в наши знания о функциях ствола мозга, в особенности о роли восходящей и нисходящей ретику-ляторной формации.

Как показали в 1949 г. Мэгун и Моруцци, ретикулярная формация — это важнейшее образование в стволе мозга, характеризующееся особыми структурными признаками и играющее центральную роль в регуляции функционального состояния мозга. В отличие от коры ретикулярная формация состоит не из изолированных нейронов, способных посылать по своим аксонам единичные импульсы, а из нервных клеток, соединяющихся друг с другом короткими отростками по типу нервной сети. Возбуждение распространяется по данной структуре градуально, а не по принципу «все или ничего». В результате уровень возбуждения всей ретикулярной системы может изменяться постепенно, что модулирует состояние всей нервной системы.

Наш прежний подход к изучению мозга мы можем охарактеризовать как «горизонтальный», т.е. направленный на изучение процессов, протекающих преимущественно на корковом уровне. Новая волна исследований привлекла наше внимание к «вертикальным» связям между структурами мозга — глубинными и поверхностными. Нас заинтересовали прежде всего те процессы, с помощью которых мозг и вызывает и контролирует уровень собственной активации.

Еще в конце 40-х — начале 50-х гг. было показано, что ретикулярная формация играет решающую роль в активации мозга. Эту активацию сначала считали неспецифичной. Считалось, что любое раздражение — громкий звук, запах сосисок или вид бабочки — оказывает генерализованный активирующий эффект на ретикуляторную формацию, которая, в свою очередь, активирует другие области мозга, независимо от модально-специфических характеристик стимулов. Иначе говоря, считалось, что ретикулярная формация контролирует только количественный уровень активации в мозге, но не связана с качественными различиями активации, зависящими от модально-специфических особенностей стимулов. Но вскоре было доказано, что модально-специфические характеристики стимулов, действующих на человека или животное, определяют характер активации и воздействуют на разные области мозга по-разному. Возникла необходимость учитывать как неспецифические, так и специфические активирующие влияния ретикулярной формации.

Вторым существенным вопросом в этой области науки является вопрос о направлении активирующего влияния. В ранних трудах исследователи находились под впечатлением того, как возбуждение распространяется от низших к высшим уровням организации мозга. Но вскоре стало ясно, что существует противоположное направление влияния. Было установлено, что высшие уровни организации мозга оказывают активирующее влияние на низшие, более периферические уровни или модулируют их активность.

В свое время нейроанатомы обнаружили, что структура ретикулярной формации включает как восходящие, так и нисходящие волокна, некоторые из которых проводят лишь специфические формы раздражения, в то время как другие активируются недифференцированно любыми раздражителями, оказывают влияние на весь мозг в целом.

Чтобы установить, какие показатели деятельности мозга наиболее пригодны для нашей цели, мы провели много экспериментов. Мы широко использовали электрическую активность мозга, регистрируемую с помощью электродов, помещенных на поверхности черепа. Как известно, электрическая активность мозга нормального бодрствующего взрослого, не подвергающегося никакой специальной стимуляции, находящегося в спокойном состоянии (например, сидящего на удобном стуле в темной комнате), представляет собой сочетание различных колебаний, среди которых преобладают волны, известные под названием альфа-волн. Когда вводится раздражитель, биоэлектрическая активность мозга изменяется, альфа-активность подавляется, и эта реакция является одним из основных показателей активации.

В 50-е гг. мы сосредоточили особое внимание на роли лобных долей в организации и поддержании уровней активации мозга, используя электроэнцефалографическую методику. Мы предполагали, что описанные ранее симптомы поражения лобных долей могут быть связаны с нарушением их способности регулировать уровни активации различных субсистем мозга. Именно эта проблема в середине 50-х гг. привлекла внимание нашей сотрудницы Е.Д. Хомской, положив начало целой линии исследований, продолжавшихся около двадцати лет. Мы организовали специальный электрофизиологический отдел нашей лаборатории в Институте нейрохирургии имени Н.Н. Бурденко, где можно было проводить наши нейропсихологи-ческие и нейрофизиологические исследования в той тесной координации, которую они требовали.

Отправным пунктом нашей работы были исследования Е.Н. Соколова по ориентировочному рефлексу или рефлексу «что такое?», по И.П. Павлову. Ориентировочный рефлекс возникает на различные по модальности стимулы и отражает работу неспецифических центральных механизмов активации мозга. Основная экспериментальная модель нашей работы была связана с экспериментами, которые я и О.С. Виноградова проводили в начале 50-х гг. Хотя в этом случае мы использовали другие — гальваническую и сосудистую реакции как показатели специфической и неспецифической активации, логика исследования осталась той же самой и при исследовании биоэлектрической активности мозга. Она состояла в сравнении реакции активации на несигнальный и сигнальный раздражители. Процедура эксперимента была следующей. Испытуемые адаптировались к ситуации эксперимента, затем им читали список слов, которые предъявлялись примерно с минутным интервалом, интервалы между словами были различны, чтобы испытуемый не мог предвидеть, когда прозвучит следующее слово.

В ответ на первое слово возникала неспецифическая активация, которая проявлялась в падении кожного сопротивления электротоку и сужении периферического кровоснабжения пальца руки. По мере предъявления новых слов интенсивность реакции активации, или ориентировочного рефлекса, уменьшалась. Когда после многих предъявлений слов ориентировочный рефлекс исчезал, после предъявления одного слова, например «дом», давался легкий электрошок в руку испытуемого. Излишне говорить, что этот шок вызывал новый ориентировочный рефлекс и высокий уровень активации. Сначала ориентировочная реакция появлялась не только в ответ на шок, но также и в ответ на все следующие по списку слова. Однако, давая шок избирательно, только после одного слова, мы придавали этому слову особую значимость, что дало нам возможность проследить селективную активацию, связанную со значением этого слова. Например, если мы включали в число непод-крепляемых слов слово «изба» наряду со словом «дом», мы обнаруживали, что у испытуемых на оба слова возникала ориентировочная реакция, не проявляясь на все остальные слова в списке. Мы могли продемонстрировать, что значение слова было основой селекции и другим способом. Например, мы давали слово «том», чтобы проверить, связана ли активация с акустическим сходством слов. Оказалось, что у нормальных взрослых ориентировочная реакция на это слово отсутствует. На этой экспериментальной модели мы установили связь активации с сигнальным значением стимула, определяемым семантическими связями.

Наши дальнейшие нейрофизиологические исследования были направлены на то, чтобы установить, каким образом лобные доли влияют на избирательную активацию мозга. Мы прослеживали неспецифический эффект действия всякого рода стимулов, придавая определенным стимулам сигнальную значимость, чтобы исследовать процессы избирательной неспецифической активации, причем для этих целей использовались различные методы.

Результаты работы, проведенной Е.Д. Хомской и ее коллегами, имели огромное значение для нашего понимания функций лобных долей. При исследовании здоровых людей или больных, имеющих поражения задних отделов мозга (например, теменной доли), было показано, что у этих испытуемых сохранны избирательные формы неспецифической активации. Применяя методику предварительной инструкции, например: «После слова «дом» будет ток» или «Тока больше не будет», Е.Д. Хомская обнаружила, что инструкции, вводящие подкрепление, приводили к селективной активации, т.е. вызывали ориентировочные реакции на условное слово и слова, сходные по смыслу; при инструкциях второго типа, отменяющих подкрепление, селективная активация исчезала.

Совершенно иную картину дало исследование «лобных» больных. Эти больные, как правило, отличаются ослабленным произвольным вниманием, аспонтанностыо, что представляет собой основной симптом их патологии. У этих больных реакция на различные раздражители, по показателям энцефалограммы, значительно отличается от реакции нормальных испытуемых или больных с поражениями задних отделов мозга. У лобных больных раздражители, не имеющие сигнальной значимости, вызывали заметные изменения ЭЭГ в виде реакции десинхронизации, сходные с теми, которые наблюдались у нормальных испытуемых. Однако когда раздражителям придавалось сигнальное значение посредством словесной инструкции, в электроэнцефалограмме лобных больных не происходило никаких изменений, даже в том случае, когда больные выполняли задания со стимулами (считали их, оценивали по определенному параметру и т.д.). Эти результаты показали, что лобные доли ответственны за модуляцию уровня активности мозга, за селективную регуляцию процессов активации. У зд оровых людей и больных с поражением задних отделов больших полушарий введение заданий с помощью словесных инструкций непосредственно отражается на электроэнцефалограмме в виде усиления реакции активации в ответ на сигнальные стимулы.

С помощью методик анализа процессов активации по электроэнцефалографическим индикаторам мы смогли повторить и расширить ряд наших основных психологических наблюдений, прослеживая их физиологические основы. Последующие исследования, изложенные в публикациях Е.Д. Хомской и в ряде моих собственных публикаций, показали, что лобные доли у нормального взрослого человека осуществляют контроль над уровнем активации, вызванной различными видами словесных раздражителей, т.е. осуществляют речевую регуляцию процессов активации. Мы повторили многие из наших прежних экспериментов, проведенных по сопряженному моторному методу. Больного просили «нажать ключ, когда появится красный свет» или говорили ему: «Когда вы увидите красный свет, нажмите правой рукой; когда вы увидите зеленый свет, нажмите левой рукой». В таких случаях лобные больные могли отвечать правильно только несколько раз, однако внимание больных отключалось и появлялись ошибки. У больного появлялись персеверации: он прод олжал нажимать, даже когда света больше не было, или отвечал только одной рукой на любой раздражитель, что указывало на потерю селективности регуляции движениями.

В этих случаях способность больного запоминать словесные инструкции была сохранна. Он мог правильно повторить инструкцию, но она теряла свою контролирующую функцию. Устные речевые ответы также сохранялись. Такие больные могли сказать «красный» при появлении красного света, но не могли контролировать свой двигательный ответ в соответствии с инструкцией.

Эти результаты хорошо согласуются с теми данными, которые были нами получены в наших прежних исследованиях, проведенных на детях. Тогда мы имели дело с детьми в возрасте 3—3,5 лет, чей мозг еще находится в стадии развития. Именно в этот период, когда завершается миэлинизация нейронов лобных долей мозга, маленькие дети начинают контролировать свое поведение в соответствии со словесными инструкциями. В обоих случаях имеются доказательства того, что мозговая организация произвольной сознательной деятельности человека самым прямым образом связана с нейрофизиологическими механизмами лобных долей. У детей мозг развивается по мере приобретения высших форм поведения, общественных по происхождению и словесно опосредованных по структуре. У взрослых, страдающих поражениями лобных долей, эти высшие произвольные формы психической деятельности становятся недоступными.

Изучение высших психических функций требовало продвижения по двум направлениям: одно из них — работа, простирающаяся «вниз», в нейрофизиологию; другое —исследование, направленное на более детализированное понимание психических процессов, их мозговой организации, их обусловленности общественной средой человека.

Для продвижения в этом втором направлении нейропсихологии потребовалось 40 лет исследований.

Одно из исследований этого типа — это исследование в области психологии и мозговой организации языка. Это предприятие было настолько сложным, что пришлось ввести специальный термин «нейролингвистика» для обозначения проблем, которые оно ставило, для научного анализа проблем, непосредственно связанных с нашим пониманием человеческого языка. Хотя во многих моих исследованиях играли определенную роль лингвистические факты, было создано еще мало предпосылок для того, чтобы применять особые лингвистические приемы в диагностической работе.

Проблема языка и мозга чрезвычайно меня заинтересовала в последующие годы, и она иллюстрирует наш общий подход к психологическому анализу функций, который мы проводили к нейропсихологии.

Мой интерес к лингвистическим феноменам берет свое начало, естественно, из моих ранних исследований с применением сопряженной моторной методики и из теории Л.С. Выготского, подчеркивающей центральную роль языка в опосредовании взаимодействия человека с окружающим миром. Но серьезное изучение языка как высокоорганизованной системы началось только после того, как я приступил к нейропсихологическому анализу сенсорной и семантической афазии.

Сенсорная афазия — это состояние, когда больные могут говорить, но не могут понимать разговорную речь, однако я знал, что их дефект нельзя приписать потере слуха или какому-то общему нарушению умственной деятельности. Я также обнаружил, что больные, страдающие семантической афазией, могут понимать изолированные слова, но совершенно теряются, когда им предлагают сочетания, выражающие падежные или пространственные отношения, типа «отец брата» или «круг под треугольником».

Хотя эти наблюдения были интересны и имели потенциальную диагностическую ценность, я не мог еще быть уверенным в их диагностической значимости. Как клиницист, я занимался изучением трудов О. Пётцля «Die Aphesielehre vom Standpunkt der Klinischen Psychiatrie» и Хэда «Aphasia and Kindred Disordes of Speech», а также трудов Гельба, Гольдштейна и других. Работы этих неврологов натолкнули на мысль, что мне необходимо понять, каким образом мозг перерабатывает информацию о пространственных и «квазипространственных» признаках объектов и как люди приходят к построению общей схемы явлений со многими деталями. Я понимал, что если я хочу знать больше об этих процессах, нужно овладеть лингвистикой периода 30-х гг.

Одной из первых книг, оказавших большое влияние на мою лингвистически-ориентировочную работу, была книга Н.С. Трубецкого «Grunzuge der Phonologie», изданная в Праге в 1939 г. Эта книга перевернула мои представления о механизмах акустической организации языка. Н.С. Трубецкой доказывал, что восприятие слов зависит не только от физических признаков звука, таких, как высота тона и т.д., но также и от значения звуков как средства распознавания смысла слова. Он считал более важным фонематический, а не фонологический аспект речи, потому что именно фонематическая организация звуков отличает разные языки друг от друга, а не физические или фонологические их аспекты, хотя и последние тоже имеют значение. Если я хотел понять сенсорную афазию, я знал, что мне придется анализировать закономерности нарушения системы фонем, а не элементарные акустические нарушения.

Когда я приступил к этой работе, урок, преподанный мне Н.С. Трубецким, не был для меня очевиден; я наблюдал больных, которые не могли отличить «б» от «п» или «д» от «т» и страдали тем, что тогда называли «отчуждением смысла слова» (например, больной мог недоумевающе повторять: «Поза... что это значит? ...боза ...боса..?»), но я еще не понимал значения этих симптомов.

Я знал, что больные с височно-теменно-затылочными поражениями испытывали огромные трудности понимания речи, но не знал о связи ряда грамматических операций с этими зонами мозга. Здесь мне помог В.В. Виноградов, который привлек мое внимание к публикации молодого шведского лингвиста С. Сведелиуса. В своем «L'analyse de language», опубликованном в Упсале в 1897 г., Сведе-лиус разделил все формы словесной коммуникации на два основных класса: коммуникацию событий, содержание которой может быть выражено в образах, и коммуникацию отношений, как, например: «Сократ — человек» или «Катя красивее Маши», в которых используются специальные лингвистические приемы — предлоги или изменение порядка слов. Необходимо было предпринять специальное изучение этих грамматических конструкций, чему я и посвятил два года.

Я начал с изучения типовых конструкций «отец брата» или «брат отца», включающих атрибутивную форму родительного падежа. Мои больные не могли понять этих конструкций, однако понимали другие формы родительного падежа — типа «кусок хлеба» (родительный части целого).

Я начал понимать, что в структуре атрибутивного родительного падежа заключается конфликт между двумя словами, для преодоления которого необходимо совершить мысленную трансформацию. Нужно было абстрагироваться от непосредственного, конкретного значения слова «брат» и превратить семантическое содержание существительного в семантическое содержание прилагательного. Нужно было мысленно изменить порядок слов, так как для русского языка типичен такой порядок, когда прилагательное предшествует существительному, а в конструкции «брат отца» форма родительного падежа существительного «отец» выполняет функцию прилагательного, однако следует за определяемым им существительным. Трансформация этого типа возможна лишь в том случае, если схвачен смысл отношений, выражаемых фразой в целом. Но больным с поражением зоны ТРО левого полушария как раз было трудно произвести трансформацию, выявляющую смысл отношений.

Когда я затянул в область исторической лингвистики, то обнаружил, что конструкции, выражающие отношения этого типа, появились в процессе развития русского языка сравнительно поздно. Они отсутствовали в славянских летописях, где вместо «дети бояр» встречается более простое «боярские дети».

То же отсутствие атрибутивных форм родительного падежа типично и для старонемецких и староанглийских текстов. В немецком языке, например, вместо mit Leidschaft der Liebe появляется mit Leidschaft und Liebe. Эти данные свидетельствуют о том, что атрибутивная форма родительного падежа, представлявшая особую трудность при семантической афазии, является конструкцией, исторически сложившейся недавно и требующей специальной умственной работы. Атрибутивная форма родительного падежа необходима для сообщений о связях специального типа, не присутствующих ни в «родительном части», ни в коммуникации событий.

Те два года, которые в начале работы были затрачены на изучение лингвистики, хорошо мне послужили, когда я начал серьезно работать над проблемой семантической афазии. Я увидел, что за внешне кажущимися одинаковыми лингвистическими актами скрываются различные психологические явления. Я смог проводить дифференциальную диагностику патологических симптомов, которые прежде в неврологической литературе были свалены в одну кучу. Моей целью было понять мозговую основу связанного с языком поведения, поэтому я продолжал изучение психологии языка одновременно, с поисками ее неврологических баз. И так же, как прогресс неврологии и нейрофизиологии был полезен для изучения механизмов мозга, прогресс в изучении лингвистики имел огромное значение для углубления нашего понимания той феноменологии нарушении речи, которая возникает при локальных поражениях мозга. Эти две линии работы были неразрывно связаны вместе. Время от времени я возвращался к старым данным по афазиям, вооруженный новыми знаниями, почерпнутыми из лингвис тики.

Идеи де Сосюра о существовании двух форм речевых коммуникаций, высказанные в 20-е гг., я широко использовал в 40-е гг. благодаря работам Романа Якобсона. Якобсон ввел различие между парадигматическими аспектами языка, связанными с распределением слов и определяемых ими объектов по категориям, дающим возможность делать сравнения и обобщения, и синтагматическими аспектами языка, позволяющими соединять слова в единое выражение. Парадигматическая функция речи использует языковые коды для выделения объектов в окружающей среде, а также дает возможность выделять целые совокупности объектов одновременно, объединяя их в категории. Парадигматическая функция речи тесно связана с речевой инициативой. Она реализует наши намерения высказать определенную мысль.

Пытаясь понять кортикальную организацию языка, мы должны признать существование как функции категоризации, так и функции осуществления намерений, которые взаимодействуют в каждом высказывании. Поскольку эти функции различны, хотя и взаимосвязаны, можно ожидать, что и их локализация в коре больших полушарий будет различной. Оглядываясь назад, в историю неврологии, мы видим, что еще в 1913 г. Пик указывал на синтагматическую функцию речи, когда он пытался определить, как свернутая мысль развертывается в плавную последовательно организованную речь, а еще раньше Джэксон говорил о формулирующем предложения аспекте речи, придавая ему большое значение.

Мы обнаружили, что две основные формы речевых коммуникаций — синтагматическая и парадигматическая, которые предвидел Л.С. Выготский в своей книге «Речь и мышление», а также в предварительных статьях о локализации высших психических функций, имеют различные мозговые механизмы. Повреждения передних отделов левого полушария, которые, как известно, тесно связаны с двигательными функциями, избирательно нарушают плавную, синтагматически организованную речь, в то время как сложные словесные коды, связанные с парадигматической организацией речи, остаются более или менее сохранными. Больные с такими повреждениями легко называют отдельные предметы, но их речь имеет классический «телеграфный» стиль, упоминавшийся в прошлом многими исследователями, что является следствием нарушения предикативной функции речи.

Противоположная картина нарушения свойственна больным с поражениями задних отделов мозга. Эти больные могут плавно говорить, но вьщеление объектов, их словесное обозначение и связи между отдельными словами нарушаются. Такова лингвистическая основа тех речевых нарушений, при которых грамматические конструкции типа «брат отца» нарушены вследствие повреждений теменно-затылочных отделов мозга. Я мог бы привести еще много примеров, показывающих, насколько продуктивно сочетание лингвистического, общего психологического и нейропсихологического анализов для понимания механизмов, лежащих в основе каждой отдельной формы патологии речи. Достаточно, однако, указать, что те же самые психологические операции, которые необходимы для понимания отдельных слов и простых фраз, осуществляются при понимании более длинных и более сложных фраз, целых параграфов, текстов или рассказов. Подробный анализ этих вопросов можно найти в моей книге «Основные проблемы нейролингвистики» (1975). Я приведу единственны й пример, чтобы показать, что в изучении такой сложной деятельности, как речь, в изучении мозговой организации этой деятельности должны сочетаться различные дисциплины. Этот пример связан с явлением, известным в литературе по детской речи как «вызванная имитация», а в афазиологии — под названием «проводниковая афазия».

В 1875 г. Вернике описал особую форму афазии, при которой у больного сохранялось полное понимание адресованной ему речи и в известной степени — способность пользоваться связной речью, но он был не в состоянии повторить звуки, слова или предложения. Этот феномен считался парадоксальным, поскольку больной мог делать очень сложные замечания, но в то же время не мог повторить простейших фраз, произнесенных собеседником. Вернике предполагал, что это нарушение было вызвано перерывом прямых связей между сенсорными и моторными «центрами», хотя каждый из этих «центров» оставался сохранным и сохранял связи с гипотетическими «высшими центрами». В последующие годы в литературе встречались сообщения о случаях такого рода, и концепция относительно особого вида проводниковой афазии стала почти общепризнанной.

Как часто случается, допуская такую простую схему этой формы афазии, не обратили внимания на противоречивые данные. Встречаясь со случаями так называемой проводниковой афазии, исследователи отмечали, что у некоторых больных трудности при повторении слов, по-видимому, возникали из трудностей называния предметов, в других же случаях они могли называть отдельные предметы, но не справлялись с повторением сложного материала. Наблюдались также затруднения при повествовательной речи, которая гипотетически должна была находиться под контролем только «высших центров» и поэтому быть сохранной.

По моему мнению, объяснение этого явления было почерпнуто не из строго лингвистического или строго неврологического источника, а, скорее, из чисто схематического анализа деятельности, требующейся от человека, чтобы повторить сказанное другим. Еще в 70-е гг. прошлого столетия Джэксон предположил, что называние предметов и повторение отдельных слов — это отнюдь не элементарные формы речевой деятельности. В ряде исследований Гольдштейн уделял особое внимание важности проведения специального психологического анализа повторной речи. Он доказывал, что ни называние отдельных предметов, ни повторение слов не являются основной формой естественной речевой деятельности. Основной формой речевой коммуникации является формулирование идей целыми предложениями, теснейшим образом связанными с мотивами и условиями той деятельности, в которую вовлечен человек. Когда невролог начинает просить больного повторять случайные фразы, совершенно не связанные с тем, что он делает, это означает, что больного просят заняться абстрагиро ванием речи от действия, говорить вне связи с действием.

Главная мысль в анализе Гольдштейна получила поддержку из совершенно иного источника. Много лет тому назад Пиаже, а также Л.С. Выготский со своими студентами обнаружили, что после того, как маленькие дети начинают говорить, они продолжают испытывать затруднения при выполнении внешне простых имитационных задач, когда все, что нужно сделать, сводится к повторению какого-то действия или фразы за взрослым. Совсем недавно Даниэл Слобин со своими коллегами в Америке провел исследование спонтанных высказываний ребенка в домашней обстановке. Время от времени они просили ребенка повторить то, что он сказал несколькими минутами раньше. В подтверждение наблюдений полувековой давности — теперь уже в контексте развивающейся психолингвистики — Слобин указал, что спонтанная речь ребенка организуется мотивами, руководящими его деятельностью в целом; лишенная же этого организующего мотива, речь ребенка теряет регулирующий фактор. Если бы Слобин работал со взрослыми с поражениями мозга, то это явление было бы названо провод никовой афазией.

Так как наши исследования основывались на общем подходе, начало которому положил Л.С. Выготский, мы предположили, что изменение цели речевой деятельности должно привести к значительному изменению в структуре психических процессов, участвующих в ее выполнении. Другими словами, изменение структуры деятельности означает изменение мозговой организации этой деятельности. Поэтому переход от спонтанной к вызванной речи, будь это диалог или монолог, не только изменяет задачу и структуру речевого процесса, но изменяет также и функциональные системы мозга, поддерживающие эту деятельность. Мы отвергли интерпретацию проводниковой афазии как потерю абстрактной установки, предложенную Гольдштейном, а также интерпретацию ее как результат простого разрыва связей между двумя мозговыми «центрами» и решили понять значение повреждений мозга с точки зрения структуры задачи и природы речевой деятельности.

Исходя из сложности языковых явлений и проанализировав кажущиеся аномальными случаи проводниковой афазии, мы пришли к выводу, что проводниковая афазия — это не отдельный синдром, а ряд нарушений, выраженных по-разному в соответствии с тем, какие зоны мозга повреждены и какие требования предъявляются к больному. Так же, как в свое время оказалось, что сенсорная, моторная и семантическая афазии—это термины, объединяющие множество связанных между собой, но различных явлений, наш позднейший анализ показал, что туманный термин «проводниковая афазия» охватывает несколько типов речевых нарушений.

Эти примеры показывают, что процесс нейропсихо-логического анализа нарушений высших психических функций очень плодотворен. Чтобы понять мозговую организацию различных видов психической деятельности, необходимо изучить и мозг, и систему психической деятельности настолько глубоко, насколько это позволяет современная наука. Мы убедились, что во многих случаях можно получить важную информацию от специалистов в смежных областях. Это показали наши занятия нейролингвистикой. Это оправдало себя и тогда, когда мы изучали нарушения памяти и решения задач. Но в каждом случае мы использовали труды специалистов лишь как исходную точку, модифицируя задачи и теории в зависимости от реальных условий, так как условия работы в клинике не допускают даже хорошо контролируемого применения многих экспериментальных методов. И имея дело с больными, мы никогда не должны забывать, что речь идет о человеческой жизни, а не о статистической абстракции, которая подтверждает или опровергает теорию.