перейти на головную страницу А.Р. Лурия

Александр Романович Лурия

Этапы пройденного пути
Научная автобиография



   
Александр Романович Лурия
 


Этапы пройденного пути: Научная автобиография

Глава 2. Москва

Оглавление

В 1923 г. профессор К.Н. Корнилов, который только что был назначен директором Московского института психологии, предложил мне стать его сотрудником. Он остановил на мне свой выбор, так как ему нужны были молодые сотрудники, которые занимались бы экспериментальной психологией. Мои первые статьи, напечатанные в Казани, в которых использовались объективные методы изучения влияния утомления на моторные реакции, привлекли его внимание.

Приехав в Москву, я увидел город, в котором, как и в Казани, с энтузиазмом занимались реконструкцией. В отличие от казанских, московские психологи имели четко поставленные цели и специализированное лабораторное оборудование. Я присоединился к маленькой группе научных работников, занимавшихся перестройкой русской психологии в соответствии с задачами революции. Но здесь необходимо сделать маленькое отступление, чтобы разъяснить ситуацию, с которой я встретился в Москве.

Первые русские психологические лаборатории были созданы Бехтеревым в 80-е гг. прошлого века в Казани и Санкт-Петербурге. Позже, в 1911 г., Г.И. Челпановым, идеалистическим философом и логиком, преподававшим также и психологию, был основан Институт психологии в Москве. По планам Г.И. Челпанова, знакомого с психологическими исследованиями, проводившимися на Западе, на территории Московского университета было построено специальное здание и был приобретен комплект немецкого экспериментального оборудования (в том числе и мой «старый друг» — хроноскоп Гиппа). Первым директором института стал Г.И. Челпанов. Работы, проводившиеся в институте, заключались в попытке повторить то, что предлагалось в учебниках Вундта и Титченера и даже в «Эмпирической психологии» Геффдинга (последняя работа к тому времени стала для меня каким-то символом скуки).

Г.И. Челпанов опубликовал руководство по психологии для средней школы, которое переиздавалось до революции почти двадцать раз. Солидный том, озаглавленный «Мозг и душа», был посвящен обсуждению отношения субъективного опыта к материальному миру. В этой книге Г.И. Челпанов пытался решить вечную проблему европейской психологии того времени: взаимодействуют ли душа и материя в мозгу или же они функционируют параллельно? Г.И. Челпанов считал, что материалистический подход к изучению психики бесплоден. В письме, адресованном Г.И. Челпанову в связи с открытием института, И.П. Павлов писал, что поскольку деятельность мозга так сложна и требует интенсивных и разнообразных методов изучения, поэтому «он, который полностью исключает какие-либо упоминания о субъективных состояниях в своей лаборатории, шлет свои сердечные поздравления Институту Психологии и его основателю». Это письмо, написанное в 1914 г., не публиковалось до 1955 г. (см. «Вопросы психологии», № 3).

Если бы исследования в Психологическом институте продолжались так, как они начались, не удалось бы создать ничего существенного кроме ряда дополнительных данных о зрительных и кожных порогах, объеме памяти и некоторых описательных данных из области психологии мышления. Казалось, что нет никакой возможности связать психологию академического стиля с практическими психолого-социальными проблемами. Однако одновременно невролог Г.И. Россолимо и психиатр Н.А. Бернш-тейн проводили важные исследования в области медицинской психологии, имевшие непосредственное практическое значение, но они никак не были связаны с работами института.

После революции работа института подверглась переоценке. Было очевидно, что изолированная «психологическая башня из слоновой кости» не соответствует целям реальной психологии, и с 1922 г. началась перестройка научной жизни института.

В это время К.Н. Корнилов, один из учеников Г.И. Челпанова, разработал методику, которая, по его мнению, могла измерить умственное напряжение. Он использовал устройство для измерения интенсивности и длительности моторных реакций. Он полагал, что организм располагает определенным количеством «энергии», которая распределяется между умственной и двигательной системами; чем больше энергии идет на умственную работу, тем меньше ее остается для движений. Корнилов наивно думал, что можно измерить эту «энергию». Он считал, что интенсивность двигательной реакции должна быть максимальной при простых реакциях, меньшей при реакциях выбора и еще меньшей при сложных ассоциативных реакциях. Конечно, таким методом Корнилов не мог измерить умственное напряжение, однако считал, что он его измеряет. Более того, он претендовал также на создание материалистического подхода к изучению психики, который, как он полагал, охватит всю деятельность человека и будет сопоставим с учением Маркса и Энгельса. Хотя е го подход, который он окрестил термином «реактология», был наивен, натуралистичен и механистичен, все же в то время казалось, что он представляет собой альтернативу откровенно идеалистической психологии Г.И. Челпанова. Челпанов ушел с поста директора института, и на его место был назначен Корнилов.

Марксизм, одна из сложнейших в мире философских систем, медленно воспринимался советскими учеными, включая и меня. Поэтому неудивительно, что многие дискуссии о философии марксизма, проводившиеся в то время, проходили на весьма шаткой основе. Тем не менее цель, поставленная Корниловым, — перестройка психологии на материалистической основе — представляла собой в то время шаг вперед. Корнилов направил работу института в более продуктивное русло и собрал группу молодых исследователей, поставив перед ними цель — осуществлять перестройку психологии. Отсюда ясно, почему моя работа нравилась К.Н. Корнилову — в ней он видел отражение своих собственных предрассудков.

Ситуация в институте, когда я приехал, была очень своеобразной. Все лаборатории были переименованы так, что их названия включали термин «реакции»: была лаборатория визуальных реакций (восприятие), мнемонических реакций (память), эмоциональных реакций и т.д. Все это имело целью уничтожить какие-либо следы субъективной психологии и заменить ее разновидностью бихевиоризма.

Штат сотрудников был молод и неопытен. Все были не старше двадцати четырех лет, и мало кто имел соответствующую подготовку, но все горели энтузиазмом, а выбор работ, проводившихся по разным реакциям, был действительно широк: белые мыши бегали по лабиринтам, тщательно изучались различные двигательные реакции взрослых испытуемых, занимались проблемами образования.

Наряду с научной работой мне пришлось заниматься и преподаванием, поскольку институт был учебным заведением, подготавливающим психологов. Среди молодых научных работников было много подобных мне новичков, в то же время в институте оставались еще и сотрудники, работавшие по челпановской программе. Я был не старше моих студентов и знал немногим больше, чем они, поэтому я проводил вечера в подготовке лекций и демонстраций к завтрашним занятиям в надежде, что мне удасться хоть на день опередить моих студентов. В это время я встретился с молодым А.Н. Леонтьевым, с которым в дальнейшем была связана вся моя жизнь. Среди моих студентов были И.М. Соловьев и Л.В. Занков, ставшие впоследствии значительными фигурами советской психологии.

Трудно описать все переживания в начале моей профессиональной жизни, можно только сказать, что они были в высшей степени амбивалентны. Я полностью сочувствовал усилиям института разработать объективные методы психологического исследования, но был невысокого мнения о механистических попытках Корнилова измерить умственное напряжение. Мой ранний интерес к психоанализу помог преодолеть это амбивалентное чувство и выбрать себе интересное дело. Я нашел применение даже «динамоскопу» — V-образной стеклянной трубке, наполненной ртутью, которой пользовался Корнилов для записи силы движения на движущейся бумаге. Во время моих ранних экспериментов в Казани я пользовался этим инструментом для измерения силы двигательных реакций и заметил тогда интересный феномен. Если создавались условия, когда испытуемые не имели уверенности, что им следует делать, например нажимать или не нажимать (на ключ), то кривая их движений нарушалась, отражая эту неуверенность.

У меня возникла мысль: нельзя ли использовать эти наблюдения для объективного экспериментального изучения конфликта, стресса и сильных эмоций? Другими словами, я решил приступить к собственному «экспериментальному психоанализу», используя колебания интенсивности двигательных реакций в качестве объективного выражения внутренних эмоциональных конфликтов.

Свободные ассоциации, как называл их Юнг в своих «Studies of Diagnostic Associations» (1910), являлись компонентом разработанной нами методики. Мы просили испытуемого давать двигательный ответ одновременно с каждым словесным ассоциативным ответом. Я подчеркиваю слово одновременно, так как логика нашего подхода требовала, чтобы словесный и двигательный компоненты ответа объединялись в единую функциональную систему. Только при условии одновременности мы могли быть уверены, что эмоциональная реакция будет отражена в искажении кривой, образуемой механограммой нажима.

Так у нас начался напряженный период исследований, которому суждено было продлиться много лет. Сначала мы с А.Н. Леонтьевым проводили опыты на студентах, готовящихся к экзаменам. Мы давали инструкцию испытуемому сжимать маленькую резиновую грушу правой рукой, держа в то же время в совершенно спокойном состоянии левую руку на другой резиновой груше, одновременно произнося первое слово, пришедшее в голову в ответ на наши словесные раздражители.

Мы предъявляли два вида слов: «нейтральные» (обыкновенные) слова, не имеющие специального значения для человека, сдающего экзамен, и «критические» слова, например «экзамен», «формула» и «сдал», которые были связаны с ситуацией экзаменов. При анализе словесных ответов студентов, основанных на свободных ассоциациях, а также времени реакции, оказалось, что ответы на эти два вида слов не различаются. Но когда мы проанализировали двигательную реакцию левой руки при произвольном нажатии ключа правой рукой, то оказалось, что, когда возникали эмоции, вызванные «критическими» для данного испытуемого словами, кривая движений искажалась.

Затем мы решили попробовать, нельзя ли использовать эту методику для обнаружения у человека «скрытых комплексов». Мы имели в виду то явление, которое интересовало Фрейда и психоаналитическую школу, — эмоциональный опыт, влияющий на поведение вне сознания. Мы начали с разработки лабораторной модели этой проблемы, соответствовавшей, как мы полагали, реальной жизненной ситуации. Для этой цели нужно было уметь уверенно различать ответы на «критические» и «нейтральные» слова.

Наш эксперимент состоял в следующем. Мой ассистент составлял рассказ, который прочитывался нескольким испытуемым. Один из рассказов был, например, о воре, залезшем через окно в церковь и укравшем золотой подсвечник, икону и распятие. Испытуемым давалось задание запомнить рассказ, но скрывать, что он им известен. Затем их и других испытуемых, которые не слышали рассказа, просили принять участие в эксперименте, в ходе которого требовалось ответить на список примерно из семидесяти слов, десять из которых являлись «критическими». Испытуемые должны были нажимать правой рукой на ключ, отвечая при этом любым словом. В мою задачу входило определить на основе комбинированной записи двигательных и словесных ответов, какие из слов являлись «критическими», кто из испытуемых был знаком с рассказом и кто не знал его, и каков был сам рассказ. Впоследствии эта методика нашла применение в судебной практике.

Психологи, интересующиеся изучением эмоций, всегда искали способы вызывать эмоциональные состояния, достаточные для изучения стабильности и продолжительности. Однако многочисленные попытки достигнуть этого, предшествовавшие нашим исследованиям, не были успешными. Как правило, острые эмоциональные «состояния, подобные страху, в лабораторных условиях вызывались искусственно, например неожиданным выстрелом из ружья позади головы испытуемого и т.п. Эти методы страдали двумя недостатками: во-первых, эмоция никоим образом не являлась частью реальной жизненной ситуации, а вызывалась лишь искусственным инцидентом, не имеющим отношения к целям и побуждениям испытуемого; во-вторых, стрессовые состояния, вызванные таким путем, быстро проходили.

Мы решили, что единственный путь преодоления этих недостатков наших собственных и прочих исследований — изучение людей, испытывающих сильные эмоции в реальных жизненных ситуациях. Мы остановились на действительных или подозреваемых преступниках. Мы полагали, что если обследовать преступников непосредственно после их ареста и на различных этапах после него, например накануне суда, мы сможем наблюдать сильные эмоции, в действительности являющиеся частью их реальной жизни. Подобные ситуации обычно вызывают несколько интенсивных эмоций, являющихся следствием самого преступления, вызванных задержанием и арестом и порожденных страхом перед наказанием. Кроме того, у нас была возможность экспериментировать с испытуемыми, невиновность которых была впоследствии установлена, и мы получили таким образом контрольную группу людей, которые испытывали страх перед заключением в тюрьму (и эмоции, возникающие вследствие неопределенности ситуации), но которым не были известны детали преступления. В подобных случаях наблюдался общий стресс при отсутствии специфических «эмоциональных комплексов», связанных с преступлением. Мы предполагали, что если известны детали преступления, то можно использовать их в качестве критических раздражителей в сопряженном моторном тесте, и это дало бы возможность реконструировать события на основе полученных данных и решить, кто виновен.

Конечно, не мы первые подумали о подобной работе с преступниками, но в прошлом исследователи ограничивались работой с осужденными лишь после того, как они освобождались. У нас же была возможность работать с подозреваемыми со времени их ареста до суда и позже. За несколько лет работы нам удалось собрать экспериментальные данные более чем по пятидесяти испытуемым, большинство которых были действительными убийцами или подозревались в убийстве.

Один из первых наших фактов, полученных в процессе этой работы, заключался в том, что сильные эмоции препятствуют образованию стабильных автоматических двигательных и словесных ответов, в то время как у контрольных испытуемых с тем же умственным развитием стабильные ответы появлялись после небольшого числа проб. Испытуемые, находящиеся под влиянием сильных эмоций, как бы приспосабливаются каждый раз к новой ситуации, у них не создается единая функциональная система, включающая как двигательные, так и речевые компоненты, причем их речевые компоненты часто запаздывают.

Этот диффузный распад координированных реакций мешал обнаружению локализованного «источника» эмоций, чего следовало ожидать у преступника, имеющего специфические сведения о преступлении — фоновые реакции были слишком разнообразны. Во всех случаях мы применяли процедуру сравнения реакций испытуемого на различные слова — такие, о которых можно было уверенно сказать, что они «нейтральные», «сомнительные» и те, которые были тесно связаны с преступлением. Применяя эту процедуру сравнения реакций на различные типы слов у одного и того же испытуемого, мы часто обнаруживали действительного преступника среди других подозреваемых. Поскольку это исследование проводилось до формального следствия, мы могли использовать поздние показания преступника для проверки наших гипотез.

Эта работа оказалась практически полезной для криминалистов, являясь ранней моделью детектора лжи. Для меня это бьио осуществление задачи, которую я поставил перед собой при переезде в Москву, — применить объективные методы к изучению эмоциональных ситуаций, являющихся неотделимой частью реальной жизни человека. Хотя теоретическая база этой работы была наивна, для меня она была гораздо привлекательнее корниловской «реактологии», не связанной с действительными жизненными проблемами.

Возможно потому, что по стилю эта работа была типична для того времени, она вызвала интерес за пределами России. Макс Вертгеймер напечатал одну из моих ранних статей в «Psychologische Forschungen». Позднее эта линия исследований привлекла внимание американских ученых, один из которых, Хорсли Гант, переводчик павловской книги об условных рефлексах, перевел мою книгу под заглавием «The Nature of Human Conflicts», вышедшую из печати в США в 1932 г. Мне было в особенности приятно, что такой крупный психиатр, как Адольф Майер, написал к ней предисловие, в котором он говорил, что «Лурия предлагает нам интересную психобиологию вместо широко распространенных нейрологизирующих тавтологий, психологию, находящуюся в тесном соответствии со смыслом работ Лешли и других американских ученых, но четко занимающуюся человеческими проблемами. Он показывает гораздо большую применимость лабораторных методов для конкретных целей, чем это принято считать, не позволяя себе никаких отклонений в чисто "физиологические концепции". Через несколько лет я впервые встретился с Майером. Теперь, сорок лет спустя после публикации этой книги, я сохраняю благодарность к этому большому психиатру за моральную поддержку моей ранней работы.

Почти через половину столетия я вижу, в чем ценность и недочеты этого исследования. Оно осуществило мои ранние задачи и одновременно открыло новые научные проблемы, такие, как афазия, раннее развитие ребенка, которые заняли центральное место в моей последующей работе. Тем не менее мои первоначальные попытки применить «сопряженную моторную методику» имели ограниченную ценность. Хотя эта методика и представляла собой синтез методик и подходов, существовавших изолированно друг от друга до наших исследований, она не привела к капитальной реконструкции психологии как науки. Эта огромная задача, превышавшая мои ограниченные возможности, совершенно неожиданно встала передо мной в 1924 г., после того, как я встретился со Львом Семеновичем Выготским. Это событие было поворотным пунктом в моей жизни, так же, как и в жизни многих коллег-психологов.