перейти на головную страницу А.Р. Лурия

Александр Романович Лурия

Этапы пройденного пути
Научная автобиография



   
Александр Романович Лурия
 


Этапы пройденного пути: Научная автобиография

Глава 1. Годы ученичества

Оглавление

Мой трудовой путь начался в первые годы после Великой Октябрьской революции. Именно это важнейшее событие оказало решающее влияние на всю мою жизнь, как и на жизнь всех, кого я знал.

У меня было весьма мало возможностей получить нормальное систематическое образование. Вместо этого жизнь предложила мне невероятно стимулирующую атмосферу активного, стремительно изменяющегося общества. Все мое поколение было проникнуто энергией революционных изменений — освободительной энергией, ощущаемой людьми, являющимися частью того общества, которое смогло в течение короткого отрезка времени совершить колоссальный скачок по пути прогресса.

Когда свершилась революция 1917 г., я был 15-летним подростком. Наша семья жила в Казани. Мой отец был врачом, специалистом по желудочно-кишечным заболеваниям и преподавал в Казанском медицинском институте. После революции он организовал в Казани Институт Повышения квалификации, а через несколько лет переехал в Москву, где стал заместителем директора Центрального института усовершенствования врачей. Моя семья была типично интеллигентной семьей дореволюционной России. Мы считали себя прогрессивными, не соблюдали религиозных традиций и хотя и относились сочувственно к революционному движению, но непосредственного участия в нем не принимали.

Современным людям трудно понять атмосферу удушающих ограничений, господствовавших в царской России.

Революция все изменила. Она смела барьеры между классами и открыла для нас независимо от нашей социальной принадлежности новые перспективы и возможности. Впервые в России люди получили возможность выбирать свой жизненный путь независимо от своего социального происхождения.

Революция возбудила в нас, особенно в молодежи, интерес к философии и социологии. Ни я, и никто из моих друзей не были знакомы по-настоящему с марксизмом или теорией научного социализма. Наши дискуссии ограничивались теориями утопического социализма, которыми увлекались в те дни. Хотя мы не имели представления об истинных причинах революции, сразу же всей душой примкнули к новому движению. Наш энтузиазм основывался скорее на сильном эмоциональном, романтическом восприятии этих событий, чем на глубокой интеллектуальной оценке их социальных корней.

Революция резко изменила содержание и образ нашей жизни. Для нас внезапно открылось множество возможностей для деятельности, простиравшейся далеко за пределы нашего узкоограниченного круга семьи и друзей. Революция сломала границы нашего тесного частного мирка и открыла новые широкие дороги. Нас захватило великое историческое движение, частные интересы были поглощены более широкими общественными целями нового коллективного общества.

Я не получил законченного образования. В 1917 г. я закончил лишь шесть классов восьмилетнего гимназического курса. Почти все, что я могу припомнить сейчас об этих годах формального классического образования, сводится к пяти часам занятий в неделю латинским языком, на которых мы научились писать импровизации на различные темы. Позднее занятия латинским языком оказались полезными, так как помогли мне в изучении английского, французского и немецкого языков.

В 1918 г. я закончил краткосрочные курсы, затем поступил в Казанский университет, где царил невероятный хаос. Двери университетов широко распахнулись перед всеми выпускниками средних школ, как бы плохо они ни были подготовлены. Тысячи молодых людей поступали в университеты, которые с трудом справлялись с задачей их обучения. В те дни не хватало многого. Не хватало профессоров, подготовленных к работе в новых условиях. Некоторые из старых консервативных профессоров были настроены против революции, другие были склонны принять революцию, но не имели ясного представления о ее значении для образования.

Традиционная программа включала в то время такие предметы, как история римского права и теория юриспруденции, рассчитанные на дореволюционное общество, что теперь было, конечно, совершенно непригодно; никто не знал, каковы должны быть новые программы, и наши профессора находились в состоянии растерянности. Вспоминаю трогательные попытки одного профессора, читавшего историю римского права, приспособиться к новым условиям. Он переименовал свой курс, дав ему название «социальные основы права», но его попытки модернизировать свои лекции остались безнадежными. Значительно лучше была обстановка в области медицины, а также в области физики, математики или химии, однако в общественных науках, которым меня обучали, царила в то время полная растерянность.

В этих условиях усилились студенческие дискуссии, шли бесчисленные собрания студенческих групп и научных обществ, где живо обсуждалось каким будет общество будущего. Я принимал участие во многих подобных дискуссиях и под их влиянием заинтересовался утопическим социализмом, полагая, что это поможет мне понять будущий ход событий.

Эти дискуссии, касающиеся современной истории, привели также к тому, что я увлекся некоторыми основными проблемами, касающимися роли человека в формировании общества: как возникают социальные идеи? Как они развиваются? Как они становятся движущей силой социального конфликта и социальных изменений?

Я начал искать книги по этим вопросам. Помню книгу Л.И. Петражицкого о психологических корнях права и эмоций, а также «Теорию человеческих побуждений» экономиста Л. Брентано, которую даже перевел на русский язык, и она была издана студенческой ассоциацией общественных наук. Под влиянием чтения этих книг мне захотелось выработать конкретный психологический подход к событиям общественной жизни. Я даже составил наивный план написания книги по этим проблемам. Подобные проекты были типичными для того времени, и хотя эта книга никогда не была написана, такого рода честолюбивые замыслы оказали, видимо, влияние на мое интеллектуальное развитие.

Я нашел мало ценного в сухой дореволюционной академической психологии, которая тогда господствовала в университетах и находилась под сильным влиянием немецкой философии и психологии. Большинство психологов все еще занимались проблемами, поставленными много лет назад Вильгельмом Вундтом, Вюрцбургской школой и неокантианскими философами. Психологи придерживались мнения, что предметом психологии является непосредственный опыт. Чтобы изучить непосредственный опыт, они собирали интроспективные отчеты о непосредственных ощущениях людей в лабораторных, тщательно контролируемых условиях. Эти отчеты затем подвергались анализу с целью обнаружения основных элементов мышления и закономерностей их сочетания.

Поскольку не существовало общего мнения по поводу того, что собой представляют основные элементы мышления, возникали бесконечные споры относительно результатов экспериментов. Меня такого рода психология не привлекала еще и по другой причине. Классический немецкий ассоциационизм основывался на представлениях о законах ассоциаций, которые сложились еще у греков. Мне нравился Гарольд Геффдинг, критиковавший эти теории и утверждавший, что законы ассоциаций не могут объяснить память. Аргумент, приведенный Геффдингом, был убедителен: если два элемента «а» и «б» ассоциируются потому, что они встретились вместе, то посредством какого механизма новый элемент «А» может вызвать воспоминание о «б»? Вундт сказал бы, что «А» ассоциируется с «а», которое, в свою очередь, вызывает воспоминание о «б». Но когда «А» встретилось впервые, каким образом оно ассоциировалось с «а»? Ассоцианисты заявляли, что «А» и «а» связаны как однородные объекты. Однако сама однородность объектов основана на их ассоциации. Это логическое противоречие ассоцианистические теории не объясняют.

Хотя Геффдинг вскрывал слабости простого ассоциа-низма, он принимал имевшие широкое распространение методы получения и анализа психологических данных. Я соглашался с этой критикой, но чувствовал, что она не лишена недостатков. Меня угнетало то, что все аргументы были сухими, абстрактными, оторванными от реальной жизни. Я мечтал о психологии, которая не будет всего лишь интеллектуальной абстракцией, рожденной в лаборатории, а будет применима к реальным людям и реальной жизни. Академическая психология по существу не могла связать научные исследования с чем-либо вне лаборатории. Нужна была настоящая действенная психология.

Я искал альтернативы в работах ученых, относившихся критически к психологии, основанной лишь на лабораторных исследованиях. В этом плане на меня оказали влияние труды немецких неокантианцев, подобных Рикерту, Виндельбанду и Дильтею. Особенно интересен был последний: он занимался реальными мотивами, побуждающими людей к действиям, а также теми идеалами и принципами, которые руководят их поступками. Он познакомил меня с термином «reale psychologie» (реальная психология). Дильтей утверждал, что реальное понимание человеческой натуры является основой того, что он назвал «Geisteswissenschaften» («общественными науками»). Такая психология была не психологией учебников, а практической психологией, основанной на понимании людей, их жизни и поступков. Это была психология, описывавшая человеческие ценности, но не пытающаяся еще объяснить их с точки зрения их внутренних механизмов. Эти идеи стали для меня еще более очевидными, когда я прочел критику Дильтея, написанную Виндельбандтом и Рикертом. Авторы поставили вопрос, является ли психология естественной наукой, подобно физике или химии, или же это гуманитарная наука, подобно истории. Подходы в естественных и гуманитарных науках различны. Законы естествознания представляют собой обобщения, применимые к большому разнообразию отдельных случаев. Так, законы, описывающие ускорение падения предметов, в общем применимы к любому падающему предмету. Подобные законы получили название «номотетических». Гуманитарное описательное, или «идиографическое», направление описывает события как отдельные случаи, а не как проявления какого-то научного естественного закона. Изучаемые историей общественные явления представляют собой прекрасные примеры идиографического подхода, согласно Виндельбандту и Рикерту.

Хотя меня волновали идеи Дильтея, касающиеся реалистической психологии, я был уверен, что его описательный подход недостаточен. Я мечтал о психологии, которая преодолела бы этот конфликт и одновременно изучала бы конкретные факты жизни отдельных людей и общие объясняющие их законы.

В этот период я познакомился с ранними работами психоаналитической школы. «Толкование сновидений» («The Interpretation of Dreams») Зигмунда Фрейда и несколько его ранних книг были переведены на русский язык, а другие работы, а также книги Альфреда Адлера и К. Юнга (включая его «Studies of Diagnostic Associations») можно было прочесть на немецком языке. Многие из идей Фрейда казались мне умозрительными и довольно фантастическими, но изучение эмоциональных конфликтов и комплексов методом ассоциаций казалось многообещающим. Я решил, что оно может сочетать строго детерминистическое объяснение конкретного индивидуального поведения с объяснением происхождения сложных человеческих потребностей с точки зрения естествознания. Мне казалось, что психоанализ сможет послужить основой научной, реальной психологии, которая поможет преодолеть различия между номотетическими и идиографическими подходами.

В возрасте двадцати лет, когда я завершил свое формальное образование, я начал писать книгу «Основы реальной психологии» (Казань, 1922 г.). Труд так и остался в рукописном виде и хотя он не имел никакой научной ценности, сам факт, что я отважился его написать, заслуживает упоминания, потому что мои дерзания были типичными для молодежи моего времени.

Типичным было и то увлечение, с которым я занялся психоаналитическими исследованиями. Прежде всего я организовал маленький психоаналитический кружок. Я даже заказал почтовую бумагу со штампом «Казанская психоаналитическая ассоциация», напечатанным на русском и немецком языках. Затем я отправил информацию об организации этой группы самому Фрейду и был поражен и обрадован, получив ответное письмо, начинавшееся с обращения «Дорогой господин президент». Фрейд сообщал, что он рад был узнать, что в таком отдаленном восточном русском городе, как Казань, организовался психоаналитический кружок. Это письмо, написанное готическим немецким шрифтом, и другое, санкционирующее русский перевод одной из его небольших книг, находятся в моем архиве.

На ранних этапах работы кружка мы занимались обследованием пациентов Казанской психиатрической клиники, представлявшей собой часть медицинского факультета Казанского университета. Интересно, что одна из пациенток этой клиники оказалась внучкой Федора Достоевского. Хотя я заполнял целые тетради ее «свободными ассоциациями», я был не в состоянии выполнить свой план и использовать эти материалы для обнаружения «конкретной реальности потока идей». Фактически сама постановка такой проблемы с очевидностью показывает, что такой подход ни к чему серьезному не мог привести.

Позднее я опубликовал несколько статей, основанных на идеях психоанализа, и даже составил план книги об объективном подходе к психоанализу, которая никогда не была напечатана. В конце концов я убедился, что ошибочно считать человеческое поведение продуктом «глубин» сознания, игнорируя его социальные «высоты».

Когда в 1921 г. я закончил Казанский университет, мой дальнейший путь в науке оставался неясным. Отец убеждал меня поступить в медицинское учебное заведение, но моей основной целью было стать психологом. Я хотел участвовать в создании нового объективного психологического подхода к поведению, к анализу событий реальной жизни. Я остановился на компромиссе — объединить оба пути.

В то время можно было одновременно поступить в разные учебные заведения. Я начал заниматься медициной и закончил два курса медицинского факультета, после чего в моих занятиях наступил перерыв, и возобновил я их лишь спустя много лет. Одновременно я учился в Педагогическом институте и посещал Казанскую психиатрическую клинику.

Несмотря на все эти занятия, в те годы непросто было приобрести опыт профессиональной лабораторной работы. Ни в Казанском университете, ни в Педагогическом институте не было психологических лабораторий. Одна из первых психологических лабораторий, основанная В.М. Бехтеревым в Психиатрической клинике Казанского университета, к тому времени закрылась. Единственным экспериментальным прибором, который мне удалось найти в университете, был старый, остававшийся без всякого употребления хроноскоп Гиппа для измерения времени реакции.

Изыскивая возможности изучить лабораторные методы, я продолжал читать все книги по психологии, которые мог найти. Большое впечатление произвели на меня «Studies of Diagnostic Associations» Юнга, которые предлагали совершенно новые пути применения объективных методов для изучения психологических процессов. Очень понравились мне также книги Вильяма Джеймса, в особенности «The Varieties of Religions Experience», которую я считал блестящим примером описания конкретных форм психологических процессов.

Изучая труды психологов, я натолкнулся на несколько статей В.М. Бехтерева и И.П. Павлова. Меня сразу поразило, что у обоих был объективный подход к проблемам, которые психологи обсуждают лишь с субъективной точки зрения. В особенности поразили меня опыты И.П. Павлова по условному рефлексу. Многие считали банальным изучение процесса возбуждения и торможения в центральной нервной системе методом слюнных условных рефлексов. Однако я считал тогда и считаю теперь эти опыты революционными по своему значению.

Я воспользовался возможностью осуществить некоторые из моих идей, поступив в качестве лаборанта в Казанский институт научной организации труда, который был организован сразу после революции. Используя старый хроноскоп Гиппа, я начал изучать влияние тяжелой работы на умственную деятельность. Моими испытуемыми были рабочие-литейщики. Я пытался измерить влияние словесных инструкций на время реакции. Это было первой моей попыткой установить роль речи в регулировании времени реакции. Мои результаты оказались поверхностными и не очень интересными, но, пытаясь найти способ их опубликовать, я вступил на путь, который в дальнейшем привел меня в Москву.

Прочитав много трудов В.М. Бехтерева и ознакомившись с широким кругом его интересов, я с моими коллегами решил организовать журнал с надеждой, что В.М. Бехтерев войдет в редакционную коллегию. Мы решили назвать этот орган «Проблемы психофизиологии труда», и меня выбрали для поездки в Петроград, чтобы договориться об участии В.М. Бехтерева.

Моя первая поездка в Петроград стала для меня незабываемой. В.М. Бехтерев, тогда уже старый человек с длинной белой бородой, показал мне свой Институт мозга, который и ныне носит его имя. Я находился под впечатлением его колоссальной энергии и совершенно иного мира науки, отличного от того, что я знал в Казани.

В.М. Бехтерев согласился стать членом редакционной коллегии нашего журнала при одном условии. Мы должны были добавить к заглавию слова «и рефлексологии», что являлось названием, которое он дал психологической системе. Мы охотно согласились, и В.М. Бехтерев стал одним из главных редакторов нового журнала. Другим был видный физиолог из Казанского университета Н.А. Миславский, фактически не имевший никакого отношения к психофизиологии, труду или рефлексологии. В те годы не хватало бумаги, и мне пришлось раздобыть несколько пачек желтой бумаги на мыльном заводе, чтобы напечатать первый номер журнала. Этот небольшой опыт академического антрепренерства имел неожиданный для меня результат — конец моего научного «ученичества» в Казани и приглашение в Москву.

Весь этот период моей жизни был периодом наивного поиска своего пути в психологии. Однако пятьдесят лет спустя я чувствую, что этот период моей жизни имел большое значение для дальнейшего моего становления как психолога. Хотя, казалось бы, в последующие годы я работал над совершенно другими проблемами, но основные, центральные темы моих первых исследований остались прежними.